* * *

Параллели, меридианы земного шара. Где-то, во времени ли, в пространстве ли, постоянно случаются пересечения судеб. Их пути ветвятся, расходятся и сходятся, образуя сложную паутину. И ты сам блуждаешь в этом пространстве, все как всегда. И вдруг натыкаешься на чудо! Вроде и знал, что есть оно такое, совсем рядом, но понял это, только прикоснувшись. Остановился, оторопев от неожиданности и счастья. Потом ты захотел новых встреч, явлений, столкновений, и чтоб не слабело. Крепче, больше... Но твое пространство далеко, твое время отстало на жизнь, а в душе у тебя осталось потрясение, в руках небольшой кусок пластика с напылением, который при помощи механических манипуляций вызовет к рождению тот шок от встречи, и по-прежнему захочется еще и еще. И это "еще" заставляет тебя искать любые пути соприкосновения, попытки понять, почувствовать до дрожи ЧУДО. Пересечься пусть где-то на неведомом этому миру уровне. Жить!

Уважаемый читатель, мы представляем Вашему вниманию не биографию поэта и музыканта, не хронологию событий его жизни, а мозаику из воспоминаний о нем, о Ней, которую мы попытались собрать воедино.

Воспоминания друзей и знакомых о Светлане Голубевой

Глава 1: "Детство было светлым..."

Девочка была маленькой и мечтала о дельфинах,
Они издалека узнавали ее по походке.
Подплывали и подставляли ей мокрые спины,
И не нужно было никакой лодки.
Никакой лодки...

 З. Ященко 

Больничное братство

"Со Светой я познакомилась, когда мне было 13, а ей 14 лет. В детской больнице, - рассказывает Евгения Венлиг*. - У нас обеих слабые легкие - бронхиальная астма, и в этой больнице мы регулярно проходили курс лечения, причем лежали очень подолгу, по 3-4 месяца. В начале моего с ней знакомства мы лежали на разных блоках одного отделения, нас разделял круглый холл.

В первый раз я увидела Светку, когда она пришла со своей половины на нашу (была в очередной раз вызвана на ковер к заведующей за хулиганское поведение). Кто-то из ребят сказал: «Голубева пришла». Причем, надо добавить, что это была не просто какая-то Голубева, а что это была «легендарная Голубева». Звучало слово «Голубева», и все уже задавались вопросами - что она сказала, что она сделала, куда она пошла, с кем она виделась, Света - легенда. Я до этого ее никогда не видела и спрашиваю: «Где? Покажите мне Голубеву». И вот в конце нашего длиннющего, где-то примерно пятидесятиметрового коридора, открывается дверь, и там стоит девушка: темная челка на глаза, рубашка клетчатая навыпуск, джинсы и шлепки какие-то, и все это с такими вот резкими движениями. Один миг, один взгляд, но мне его было достаточно, чтобы почувствовать ту бешеную энергетику, которая шла от этого человека, этой девочки-пацанки (взялся бы кто-нибудь изучить тему «преодоление пространства флюидами» - может, нобелевскую премию получил бы). В поздние годы Светка очень по-разному одевалась: могла быть бизнес-леди, могла выглядеть как спортсменка-комсомолка или партизан, только что выползший из лесу и с удивлением обнаруживший, что война уже закончилась, но самой любимой одеждой у нее так и остались джинсы и рубашка навыпуск.

После этой встречи мне, разумеется, сразу стало понятно, чего до сих пор не хватало для полного счастья, и в письме маме я написала: «Мама, привези мне джинсы и рубашку в клетку». Причем у меня такой одежды дома не водилось, и бедная мама искала в наше скудное время джинсы и таки нашла (причем не те, в которых сейчас все ходят, а из искусственной джинсовой ткани, но от этого не менее ценные). На Светку многие равнялись.

Еще у нас такая фишка была: рубашка потоньше внизу, рубашка поплотнее наверху. Время от времени на Светку дежурными медсестрами устраивалась облава, они пытались укоротить ей челку, ругали, что она зрение себе так испортит, а Голубева, прячась под своей челкой, нагло ухмылялась и не давалась медсестрам в руки. У меня, конечно, тоже челка стала отрастать бешеными темпами. Причем, конечно же, сама по себе.

Скоро меня выписали, но я снова сделала так, чтобы обратно вернуться, «заболела». Мне не нравилось «на воле», ведь там школа, где нужно догонять, домашние обязанности и главное – нет Голубевой. Я быстренько «заболеваю» и прихожу сама в больничку. Говорю: «Что-то плохо мне, не весело», и меня прямо из приемного покоя оформляют на отделение. Попросила, чтобы меня на тот блок положили, где Светка была. Голубева меня завидев, цинично так усмехнулась: «Что, вернулась?», а сама рада-радешенька была, что из старших ей опять есть с кем свои аферы проворачивать.

В то время Света была моим всем, я ею восхищалась, с ее именем засыпала, с ее именем просыпалась. А ей всегда нравилось восхищение в свой адрес, когда за нею ходят хвостом, в рот смотрят. Она прекрасно осознавала свою особенность, и осознала это очень рано. Именно этим она многих своих сверстников цепляла. Подросткам обычно ведь нужен лидер, вожак, цельная личность, которая бы за собой повела. А Светка и была такой личностью. Никто из сверстников не мог соперничать с ней (даже в голову не приходило, числиться у нее во врагах никому не хотелось – обструкция с ее стороны была тотальной).

Сама же Света тянулась к общению со взрослыми и ей это очень хорошо удавалось. Кто еще мог проводить время в сестринской? Только Голубева. Там ее подкармливали бутербродиками, делали всякие поблажки и послабления в режиме. Взрослые легко принимали ее к себе, потому что с ней было не скучно. На все случаи жизни у нее имелось в запасе несметное количество анекдотов, шуточек всяких и выдумок. Она бесподобная рассказчица. Как–то зашла в гости на наше отделение, будучи уже выписанной с него, и все медсестры собрались на посту, чтобы послушать душераздирающее повествование о том, как Света ездила в Новосибирск к самому профессору Бутейко (он разработал специальную дыхательную гимнастику, спасающую от многих болезней и астмы в том числе), как он в мешках из под картошки хранит у себя дома письма от пациентов со всего света и даже не имеет времени их все прочитать, как жаловался на «падеж зубов» и грустно смотрел поверх Светы куда-то сквозь стену, видимо сокрушаясь о судьбах всех несчастных планеты Земля. Или же рассказывала о встрече с Костей Райкиным и впечатлениях от его концерта (он был один из ее кумиров, она подражала ему очень во многом, даже танцевала как он).

За нее всегда все тревожились. Да и трудно было остаться равнодушным, когда пятнадцатилетняя девочка прибегала в гости на родное отделение с мороза в резиновых сапогах, а то и кроссовках (причем не тех, которые есть сейчас, как раз для зимы, а в обычных совдеповских, демисезонных), свитере и легкой куртке, рассказывала о своих ночевках в аэропорту и лазаниях по стройкам. Чего ей не жилось дома – кто же знает, но думаю, что дело во многом было в ее ранней самостоятельности и тяге к приключениям.

Но я всегда чувствовала в этом Светином поведении какой-то надрыв, вызов что ли (жизни, смерти ли, поди пойми). Было в этом что-то очень неправильное. И ни Сема, ни мама, ни тем более Яна (ее младшая сестра) никак не могли на это дело повлиять.

Тем своим поведением она мне (сейчас уже) очень напоминает Нику Турбину, которая так же с детства была выброшена во взрослую жизнь и мучалась в ней, и мучила, и искала, найдя, теряла, по дурости, глупости, из-за сложного характера все усложняла до невозможности, и была для всех и не была для себя, не дошла до себя (себя простой, а не исключительной). В чем-то вижу определенное сходство их судьбы и таланта.

Во многом больничная жизнь все эти впечатления Свете давала. Чего только мы не вытворяли в больнице! Чего только не натерпелись от нас наши медсестры, которые несмотря ни на что любили нас и добросовестно за нами ухаживали.

Как-то первого апреля Света подошла к нашим мальчикам и сказала, что медперсонал дал им задание вынести все кровати в холл (типа, их будут менять на новые). Ребята тут же стали перетаскивать этот металлолом. Невелико было удивление медсестер, когда на вопрос, чем они занимаются, ребята ответили, что перетащить эти кровати их попросила Голубева. Когда выяснилось, что это первоапрельская шутка, то по коридору мчался табун разгневанных подростков, а впереди планеты всей неслась Света запираться от мальчишек в туалете. Когда страсти поутихли, Света подошла к самому простодушному из наших мальчиков, Жене Любану, и сказала, что надо принести на сестринский пост проигрыватель (который уже долгое время требовал ремонта, а надо сказать, что он для нас был очень ценной вещью, сколько пластинок того времени были заслушаны нами до дыр, тот же Окуджава с Камбуровой, Пугачева с Леонтьевым, песни из кинофильмов). Светка говорит: «Мастер придет его чинить, неси, давай». Следующая картина: медсестры сидят на посту, подходит Женя, грохает им на стол проигрыватель и… по их лицам догадывается, что никакой мастер не придет. Картина с убеганием Светы в туалет повторяется снова. И так, с подачи Светки, в течение дня никто не остался без первоапрельского розыгрыша. И ведь все знали, что первое апреля, и все-таки покупались - вот, какова была ее сила убеждения!

Зав. отделением у нас была замечательная женщина, лет пятидесяти. Но несмотря на свой возраст она всегда была в отличной форме, следила не только за другими, но и за собой: всегда ходила на высоких каблуках, за что «добрые дети» звали ее «колобок на шпильках», потому что для них она была просто упитанная, строгая тетя с кичкой седых волос на голове. Кабинет ее располагался на первом блоке, а в туалет она почему-то ходила на второй. И приурочивала это дело всегда к тихому часу. Я так понимаю, чтобы посмотреть – все ли в порядке и в этой части отделения. И когда мы слышали стук ее каблуков, мы как были в верхней одежде, так в кровати и плюхались (главное было отследить – не торчат ли брюки, а то и тапки из-под одеяла). Пять минут такого лежания и потом опять делай что хочешь. Как-то Светка подготовила сюрприз девочке из соседней палаты: положила на приоткрытую дверь книжку, на нее поставила баночку с водой и стала ждать. А дело происходило как раз в тихий час. И уже привычно зацокали каблуки по коридору, и мы улеглись в кровати, пережидая моцион «колобка». Но почему-то именно в этот день «колобок» решила зайти в нашу палату. И все это голубевское сооружение оказалось на седовласой кичке. Заведующая только и сказала: «После тихого часа Голубева ко мне». Вот как она узнала, что это Светкина затея? Интуиция наверное (да больше и не на кого было думать).

Или, предположим, у нас обычно была сходка после отбоя в палате, находящейся за сестринским постом. Пост был стеклянный, стены у палат до половины были тоже стеклянными, так что в полный рост идущий человек просматривался очень хорошо. Решили ползти. Светка впереди, мы поодаль. Как только Голубева поравнялась с постом, тетя Катя, которая, казалось бы, занята заполнением карточек, даже не поворачивая головы, железобетонным голосом сказала: «Голубева, я все вижу. Встань и маршируй в свою палату». Когда нам было надо, мы все равно на «совет» попадали, но в случае с тетей Катей, я думаю, Светке важнее было получить ее внимание, чем реально проползти мимо незамеченной. Тетю Катю она боготворила. «У нее глаза, как у папы», - говорила Света. Зачеркивала дни в календаре, когда та была в отпуске. Ее можно было разбудить среди ночи и спросить – сколько дней осталось до выхода тети Кати из отпуска, и она сказала бы. Всегда старалась ее удивлять, норовила откликнуться на любую просьбу. В общем, что тут говорить, любила ее.

Частенько, когда медсестры были заняты своими делами, ужинали, отдыхали в сестринской, а еще лучше – смотрели телевизор, мы потихоньку пробирались в холл, встречались там с «бандой» с соседнего блока и, прячась за пальмами, делились впечатлениями и историями о своих подвигах. Заодно договаривались, кто от каких запасных лестниц ключи у сестер стащит, кто с кем когда встретится, какие нелегальные вкусности куда притащит, пароль, явки, имена, все как в детективном триллере.

Праздником для всех нас было, когда дело шло к Новому Году. По традиции наше отделение готовило для больницы спектакль и участниками этого действа становились, конечно, большинство старших детей. Тогда мы каждый день все встречались на репетициях, причем совершенно легально (особенно приятно было совпадение большинства из них с тихим часом: всех по палатам загоняют, а мы с гордо поднятой головой шествуем репетировать – герои!). Да вот такие у нас были радости.

В больнице у нас было антиаллергенное питание, кашки на воде, кефир на ночь и все в таком духе. Невероятным десертом и роскошью были печенье «Мария» и яблоки (причем, только не красные). Что, собственно и норовили передать родители в посылочках. А-а! Еще хлебные сухари с солью пользовались особой популярностью. Все яблоки я (да и не только я) отдавала Светке и равнодушна к ним до сих пор, а Светка так ничего слаще яблок и не полюбила.

Еще в больнице мы слушали блатные песни. У одного мальчика был (по тем временам бесподобная вещь) кассетный магнитофон и под звучание раннего Розенбаума, Вилли Токарева и братьев Северных мы коротали время. На гитаре Светка тогда уже немного умела играть, но за неимением в больнице оной, пела весь этот тюремный фольклор акапелла.

Иногда приезжало телевидение снимать работу нашего отделения и нашу «счастливую» жизнь, Светка фыркала и стебалась над киношниками, но в силу своей фотогеничности была очень популярна на съемках. Раз в пару месяцев приезжал фотограф – фотографировал всех: и детей, и персонал отделения. Тогда дежурные медсестры с двойным усердием начинали охотиться за Светкой, пытались переодеть ее во что-то «более приличное», а то ведь «мама не узнает своего ребенка» и в очередной раз уговаривали на подстригание челки.

Света всегда стремилась быть самой лучшей, самой умной. Она никогда не занималась тем, что заведомо у нее не могло получиться. Например, стенгазеты всегда рисовала я, потому что Света не обладала даром изображения чего-либо на бумаге, но зато она писала стихи, переделывала популярные песни. Стенгазеты мы делали про наших медсестер и нашу больничную жизнь. Старались донести таким образом то, как мы их все-таки любим и извиняемся, что с нами им так тяжело. Запомнилось вот такое стихотворение (конечно же, про Светину «любимую тетю Катю»):
Я глаза открою ночью –
Тетя Катя, медсестра,
Наклонилась надо мною,
А в глазах ее звезда.

В больнице Света увлеклась аэробикой и пыталась привлечь к этому занятию максимум народа. Если же не получалось, то занималась одна. Растяжки всякие делала, на шпагат научилась садиться, на руках ходила. Был у нас один такой мальчик - Андрюша Автухович, как-то они со Светкой придуривались и когда она встала на руки Автухович стал изображать из себя каратиста и имитировать будто бьет ее ногой по лицу. Именно в это время Света решила (это из положения-то стоя на руках!) посмотреть на Андрюху – удар его ноги пришелся ей по переносице. Итог – перелом носа, море крови, у медсестер шок. За выходные нос сросся неправильно, его заново ломали, Светка гордо рассекала с гипсом на лице, а Автухович с тех пор стал ее преданным рабом. А от перелома у Светки остался маленький шрамик на переносице.

Мелких же проказ было не счесть, и казусы случались постоянно. Уже вне больницы как-то влюбленного и преданного Андрюшу Автуховича Светка затащила на стройку, залезла на высоковольтку и кричала ему: «Ну, что обоссался?» А он на полпути застрял, трясется весь, и не туда, и не сюда. Вот это сподвигнуть, называется. Чего поперся, раз так боишься? А это Света его так вдохновила, как она это всегда умела делать, – любила брать мальчишек на слабо. Никакой кары за такие шутки со стороны сверстников не следовало. Сверстники они лапки кверху, а Светка ходит перед ними гоголем: «Слышите ли вы меня, бандерлоги?», «Мы слышим тебя, Ка…». Вот такие отношения были. Равных отношений со сверстниками у нее долгое время не было (единственный раз Андрюша выказал протест такому положению вещей и написал Светке откровенное письмо, в котором его угораздило допустить грамматическую ошибку. Он написал «Света, зачем ты НАД мной издеваешься?», так этим «НАД МНОЙ» Голубева его потом долго терроризировала).

В общем, понятно, что наше пребывание в больнице, это была целая отдельная жизнь, заключенная в рамки больничной неволи. И наше замкнутое существование мы разнообразили чем только могли. Любили вылезти и погулять по балкону, который был длиною во всю стену больничного здания. Бывало медсестры с отделения этажом выше приходят к нашим и спрашивают: «Ваши все на месте, а то нам тут что-то показалось…» Наши сестрички кидаются по палатам всех пересчитывать. Тут балконная дверь открывается, и на пороге стоим мы со Светкой, в рубашечках, босиком (тапки сняли, чтобы не топать), но с полотенцами вокруг шеи, чтобы горло не простудить, ведь на улице зима! Цвет лица у наших медсестер был таким же, как их халаты. Они только и сказали: «Быстро в постель». На следующий день нас, конечно же, наказали. Как обычно – это был постельный режим. Одежду нашу забрали для пущей строгости и телевизора лишили. В туалет мы ходили, завернувшись в одеяла, и в этом тоже была своя романтика.

Это наше «больничное братство», я считаю, было теснее, чем школьное. Если ты спишь практически в одной койке и питаешься из одной тарелки, грубо говоря, умираешь на глазах друг у друга, ждешь из реанимации (а каких-то общих знакомых и не дожидаешься), выписавшись, продолжаешь ездить в гости, при этом у вас общие родственники в лице медсестер и врачей, то вы даже при всем желании не сможете быть «просто знакомыми». Это настоящее родство.

Вели в то время дневники, а спустя годы их зачитывали. Очень сильно смеялись! Из записей в Светкином дневнике запомнились такие: «Была в школе, ненавижу школу, завтра контрольная – страх один!». И такими словами она начинала писать практически о каждом дне. Чуть позже Светка стала вести дневник о душевных переживаниях, а не как раньше о том, какая она крутая и какие все вокруг козлы. Уже о том, какая тетя Катя хорошая, как без нее плохо, как плохо ей, Светке, без папы, зачем же он умер и как ей жить дальше. И все это перемежалось стихами и собственными, и вычитанными в сборниках.

Уже в период нашей училищной жизни была очень забавная история про секс. Как-то Семен принес распечатки «про это», мы в ту пору были наивные, ничего не знали толком. Валяемся на кровати, читаем. Передаем друг другу листочки. Светка, дочитав очередную страницу до конца, протягивает ее мне со словами: «Ни х** себе, это ж как надо!». Читаем дальше, день клонится к закату. Тут заходит Сема и говорит: «Девчонки, я не понял, а кто меня кормить-то будет?». А мы, действительно, совсем выпали из реальности, крыша набекрень съехала, даже Сему вовремя не покормили – а Сема, это святое!

Много, очень много смеялись. Например, собирались компанией в классной комнате, а у меня была такая привычка - я записывала разрозненные обрывки фраз, произнесенных в процессе посиделок, потом зачитывала всем, чтобы показать какой фигней мы страдаем. Далее начинались комментарии этих записей, фраз друг друга, и мы хохотали, как ненормальные, а потом еще долгое время цитировали самих же себя.

А уже годы спустя, засиживаясь со Светкой до утра на кухне, так же записывали свои разговоры, но уже на магнитофон. Днем слушали и ухохатывались над собой же. Светка любила смеяться и смешить…"

Вечный ребенок

"Я люблю умных людей? Да. Но ум – не главный критерий. Бывают умные сволочи. Наверно, лучше глупый и дурак. Хотя, честно, говоря, я не люблю глупых, точнее не глупых, а тупых – разные вещи. Глупость разная бывает. Ребенок глуп. Пусть даже он «умненький» , как любят выражаться родители. Но ведь это не вина. Я бы сейчас много отдала, чтобы снова стать глупым ребенком. Но потом время вылечит эту глупость. И ребенок станет умным. Я предпочитаю тех людей, которые на этом останавливаются. Дальше идет накопление знаний, опыта, становление нравственности. А РЕБЕНОК – остается. Не надо перехода ребенка во взрослого (такое тупое, беспощадное слово – взрослый!). И умирать надо ребенком. Вот тогда жизнь прожита! – Если всю жизнь оставался ребенком + опыт, знание, душа и сердце." - Светлана Голубева (из писем Евгении Венлиг).

"27 мая 1980 года умер Светкин папа." – продолжает Евгения Венлиг: "Это стало потрясением. Света была в это время в больнице и о его смерти ей сообщили врачи, мать не знала, как это сделать.

Я хорошо понимала Свету, мой младший брат погиб у меня на глазах. Она не верила в смерть отца и писала везде, где только можно, «папа жив». Но ведь никто тогда не занимался никакой психологической реабилитацией. И ты один на один оставался со своим горем и горем близких людей. Никто не объяснял, что смерть - это то, что будет со всеми, что так тоже случается, но в этом никто не виноват.

Папа Светкин, Берман Иосиф Семенович, был интеллигентом, с очень благородной внешностью и, надо полагать, душой. Я его не видела, но Светка рассказывала, что в больницу ее первый раз привел папа и вообще, он всегда ею много занимался. Он имел отношение к военной авиации, но в каком он там качестве и статусе работал, не знаю (но не летчиком, это точно), может инженер или что-то в ту сторону. Еще он занимался коллекционированием всякого старинного оружия. Я помню, у Светки дома шпаги стояли времен Д’Артаньяна, наверное, канделябры средневековые, много разного антиквариата было. И однозначно Иосиф Семенович был очень талантливым человеком. Светка и внешне очень похожа на него. Она говорила, что папа был и музыкальным, и поэтичным. С упоением вспоминала, как у них дома проходили праздники: отец надевал фрак, а мама делала обалденную прическу и в вечернем платье выходила к столу, как королева. Но со смертью папы все закончилось.

Мама Светина, Галина Сафроновна Голубева, была артисткой, пела в хоре. Светка очень ею гордилась и говорила: «У моей мамы меццо-сопрано». Это ничего тогда для нас не значило.

Светка, в творческом плане, очень сориентированный человек.

Семен (брат С. Голубевой) взял на себя большую часть отцовских обязанностей. Но все равно занимался своей личной жизнью. Конечно, он кумир, он обожаемый брат. Светка говорила: «Я женюсь (она все время путала), т.е. выйду замуж, только после того, как Сема женится». Все время «как Сема», «мне муж нужен, как Сема». Это было в своем роде какое-то бегство от того, чтобы учиться с мальчиками общаться, лучше сказать, «я только после Семы». А Сема говорил: «Я после Светки». Так официально никто из них и не был в браке.

Еще одна история из больничных времен о том, чем была потеря отца для Светы. У Светы имелась одна особо любимая рубашка, джинсовая, светло-голубого цвета, с карманами на груди. Света ее берегла и одевала по торжественным случаям (например, в «тетикатино» дежурство). Это была папина рубашка. И как-то в один из таких торжественных дней мы со Светкой придуривались, боролись на кровати, что-то отнимали друг у друга, или Светка в очередной раз силу свою демонстрировала, уже не помню. Я сильно дернула ее за руку, и вдруг раздался треск - рукав рубашки оказался разорван. Борьба наша прекратилась тут же. Я в ужасе замерла – что-то будет! Но Светка сдулась, как воздушный шарик, и просто заплакала. Причем меня так поразили ее слезы тогда: они были такие тяжелые, как их еще называют – горючие, они катились одна за другой из ее огромных немигающих глаз и падали на кровать, на пол, мне на руки. Я была согласна даже на то, чтобы Света меня в тот момент убила, лишь бы не видеть эту проклятую дырку на рукаве и Светкины слезы. Она обнимала эту рубашку так, как будто это был папа. «Светочка, не плачь, я зашью, аккуратно, вот увидишь, даже не заметно будет» - я не знала, как ее утешить, как загладить свою вину. И сказала самое идиотское, что только могла: «Ну, это же всего лишь рубашка!». На что Света ответила: «Но ведь у меня больше ничего и нет».

Рукав этот я в итоге тайком, ночью, зашила, и с этим рубцом на ткани ей пришлось смириться так же, как она потом смирилась со всеми своими послеоперационными рубцами на теле. А вот рана в ее душе, по-моему, так никогда и не зарубцевалась.

По рассказам, папа действительно очень ее любил. Для него семья была всем. Во многом на нем держалась, конечно. Он был главным, и это трагедия, что дома не стало… Не стало чего? Не стало всего самого лучшего. А что осталось? Осталось то, что поплоше. Психология такая сформировалась, что все хорошее уходит. И осталась фрустрация - неизбывное, неудовлетворенное желание быть рядом с папой. И невозможность быть рядом с ним. Конечно, такого рода переживания пришлись еще и на определенный склад психики, на утонченность восприятия, на эту отягощенность болезнью. Астма – болезнь нервных людей. Непробиваемым она не достается (либо это легкая форма, и она со временем проходит). Это болезнь обнаженных нервов, это болезнь потерянной души. Я замечала, сидя в поликлинике в очереди к пульмонологу, к которому как раз наши легочники и ходят, такое общее в них: маленького ребенка, в глазах которого потеря кого-то, не обязательно физическая, может и психологическая. Который не имел поддержки, был брошен в ту минуту, когда ему сильнее всего были нужны близкие люди. И эта детская обида… И опять же, по возрасту, это люди выросшие, а по психологической структуре - это люди, которые застряли на каком-то этапе детства. Именно поэтому и говорят, что астма не лечится – из нее можно только вырасти.

Думаю, если бы не было тех трагедий, мы были бы совсем другими людьми. Уж Светка-то – точно."

продолжение следует...

Материал подготовлен нас двое_нас двое и Т.Кот.
Выражаем особую благодарность Евгении Венлиг за
отзывчивость, подробный рассказ, фотографии и
неоценимую помощь в подготовке материала.

__________________________________
*Евгения Венлиг - поэт, художник, автор-исполнитель, психолог, астролог, медик. Близкий друг Светланы Голубевой

Воспоминания друзей и знакомых о Светлане Голубевой. Часть II.

Воспоминания друзей и знакомых о Светлане Голубевой. Часть III.

Воспоминания друзей и знакомых о Светлане Голубевой. Часть IV.

Воспоминания друзей и знакомых о Светлане Голубевой. Часть V.

Воспоминания друзей и знакомых о Светлане Голубевой. Часть VI.

Воспоминания друзей и знакомых о Светлане Голубевой. Часть VII.

Воспоминания друзей и знакомых о Светлане Голубевой. Часть VIII.

Воспоминания друзей и знакомых о Светлане Голубевой. Часть IX.

"Блестящих два цилиндра и крылья за спиной...". Интервью журналу.

Фотосессия Светланы Голубевой дома у Евгении Венлиг, 1989